По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

Она не заметила, как от мыслей, нахлынувших вдруг, перешла к разговору. Так, со словами, было легче думать. Глядя на портрет сына, она говорила ему то, что вдруг поняла сегодня впервые: осталась совсем одна, он воевал, а не видит, как люди веселятся после войны…»

И долго так говорила с сыном маленькая женщина, говорила, пока слезы не полились из глаз. Она облокотилась на подушку дивана и прикрыла ладонью глаза.

За распахнутым окном шумел город. Прислушиваясь к этому шуму, к шарканью ног и смеху под окном, она вдруг подумала, что Сережа должен был видеть это. Он должен был видеть, как радуется город концу войны. Она взяла портрет сына в ореховой рамке и подошла с ним к окну.

Теплый морской ветер трепал флаги на зданиях, скрипели деревянные тротуары, по улице шли веселые люди.

Топая новыми большими ботинками по деревянной мостовой, к дому Агриппины Семеновны подходил старый рыбак Желтов. Брови и борода его были такие густые, что Желтов всегда казался Агриппине Семеновне лохматым. На нем был новый серый пиджак, тесный в плечах и немного помятый. Видно было, что пиджак долго пролежал в сундуке и не принадлежит старику. Длинные руки Желтова с изъеденными морской соленой водой корявыми, цепкими пальцами, на которых никогда не заживали глубокие царапины и трещины, слишком далеко высовывались из рукавов и были похожи на клешни.

Агриппина Семеновна, увидев Желтова, поставила портрет на подоконник и торопливо вытерла слезы. Старик, подойдя к окну, поднял свою левую руку, сцапал ею картуз, сдернул его с головы и улыбнулся, показав редкие, поломанные зубы. Агриппина Семеновна тоже вежливо улыбнулась. Желтов жил на этой же улице и иногда дешево продавал Агриппине Семеновне свежую рыбу. Он спросил, намекая на портрет Сережи:

— Сынок?

— Да, Сережа, — грустно сказала Агриппина Семеновна.

— Стало быть, тот, что погиб?

Она не ответила, только кивнула головой. Желтов прекрасно знал Сережу, знал, что Сережа погиб, но спросил потому, что надо же было что-то спросить. Постояв около окна столько, сколько, по мнению старика, требовало приличие, он вздохнул, надел на кудлатую голову картуз и пошел восвояси, оставив после себя горький запах водки, табака, чеснока и рыбы.

Потом мимо окна проходило еще много людей. Прошел соседский мальчишка в черной гимнастерке с серебряными пуговицами и в форменной фуражке ремесленного училища. Он прошел мимо окна, независимо сунув руки в карманы старательно отглаженных, ради праздника, штанов, и во всей его худенькой фигурке была выражена степенная неторопливость отдыхающего взрослого человека. Но вдруг он остановился, свистнул, закричал:

— Колька, Колька лобастый! Колька, погоди! — И стремглав пустился бежать вдоль улицы к приятелю.

Шурша зеленым платьем, прошла молодая женщина, работница консервного завода. Она поклонилась Агриппине Семеновне и сказала:

— С праздником вас!

И Агриппина Семеновна опять вежливо улыбнулась, сказала:

— И вас также.

Она ждала этот праздник долго, вместе со всеми, и он пришел — большой, долгожданный. Все ему рады. И она тоже. Вот и Желтов. Она же знает, что пиджак ему мал оттого, что это пиджак сына. Сын этого Желтова, ровесник Сережи, тоже погиб на войне. А отец мальчишки из ремесленного училища, солдат, где-то за границей теперь. Когда он придет домой? Шесть человек ждут его, семья. А вот к работнице с консервного завода, к той, что в зеленом платье, вернулся муж. Агриппина Семеновна видела, как он приехал первый раз. Он шел на костылях, а женщина бережно поддерживала его под руку, неся в другой руке его протез — деревянную коричневую ногу с новыми серыми тесемочками и никелированными пряжками.

Так она стояла и думала о людях, и когда вспомнила все эти подробности из жизни Желтова, мальчишки-ремесленника и работницы с консервного завода, то ей пришло на ум, что, пожалуй, на всей их улице нет ни одного дома, в котором не побывало бы горе войны. А теперь все равно в каждом доме праздник. «А как же, — подумала она, — как, поди, было бы страшно, если бы не мы их, а они нас, немцы? Что бы тогда было со всеми?» И тогда, в ней поднялась огромная материнская гордость за Сережу и за всех других солдат.

Она опять перешла на диван, и диван вновь тихо прозвенел, когда она садилась. Портрет Сережи снова стоял около нее, на столе. Теперь она думала уже не о себе, не о своей тоске, а обо всех: о Желтове, о женщине с консервного завода и вообще о людях. О том, как они боролись с врагом и как жили. Как ее Сережа и другие — сын Желтова, отец мальчишки-ремесленника, муж женщины с консервного завода — ушли на войну и боролись там за свободу и независимость.

Уже наступил вечер. На улице стемнело, и над городом, то там то сям, стали неслышно и быстро взлетать разноцветные ракеты. Одна белая ракета была пущена совсем недалеко от дома, напротив окна, и на несколько секунд ярко осветила и улицу и комнату. Черные тени весело метнулись от окна в глубь комнаты. Пришла невестка и зажгла электричество.

— Мамаша, — устало сказала она, — я думала, вы спите. Да вы, никак, плачете? О чем это вы? — Она была красива, полногрудая и немного усталая от танцев и смеха.

— Так, — сказала Агриппина Семеновна, — вспомнила вот Сережу, о людях думала, обо всем…

Невестка смотрела на нее, широко открыв глаза. Вдруг губы ее дрогнули, искривились, лицо стало некрасивым, она подбежала к Агриппине Семеновне, упала рядом с ней на диван, обняла ее и, шепча ей в лицо: «Мамаша, мамаша, не надо плакать, мамаша», сама заплакала, вспомнив мужа, по-бабьи, навзрыд.

Солдат Каширин

Мы третьи сутки шли по следам врага. Он уходил стремительно. Было очень снежно, и нам то и дело попадались брошенные велосипеды, мотоциклы, тяжелые фургоны и огромные, безнадежно застрявшие в сугробах грузовики. В уцелевших деревнях нас встречали измученные неволей, но ликующие жители. Однажды они привели к нам двух испуганных фашистов-факельщиков. Этим фашистам было поручено остаться и поджечь деревню, а осмелевшие бабы сообща обезоружили их, связали и два дня держали в погребе. Бабы сдали нам также два факела и три пустые канистры как вещественные доказательства.

— А бензин, — сказали они, — мы разлили по лампам.

Стоял январь, все время шел снег, дороги замело, и нам было очень трудно тащить волокуши со станковыми пулеметами. И только самый сильный солдат нашей роты Каширин не жаловался на усталость.

В деревне, где колхозницы сдали